Из со­чи­не­ния ис­то­ри­ка:

«От всей фи­гу­ры [князя] веет чем-⁠то новым; но едва ли эта но­виз­на была доб­рая. Князь был су­ро­вый и свое­нрав­ный хо­зя­ин, ко­то­рый во всём по­сту­пал по-⁠сво­е­му, а не по ста­ри­не и обы­чаю. Со­вре­мен­ни­ки за­ме­ти­ли в нём эту двой­ствен­ность, смесь силы со сла­бо­стью, вла­сти с ка­при­зом. «Такой умник во всех делах,  — го­во­рит о нём ле­то­пи­сец,  — такой доб­лест­ный, князь по­гу­бил свой смысл не­воз­дер­жа­ни­ем», т. е. не­до­стат­ком са­мо­об­ла­да­ния. Про­явив в мо­ло­до­сти на юге столь­ко бо­е­вой доб­ле­сти и по­ли­ти­че­ской рас­су­ди­тель­но­сти, он потом, живя сид­нем в своём Бо­го­лю­бо­ве, на­де­лал не­ма­ло дур­ных дел: со­би­рал и по­сы­лал боль­шие рати гра­бить то Киев, то Нов­го­род, рас­ки­ды­вал па­у­ти­ну вла­сто­лю­би­вых коз­ней по всей Рус­ской земле из сво­е­го тёмного угла на Клязь­ме...

Про­гнав из Ро­стов­ской земли боль­ших от­цо­вых бояр, он окру­жил себя такой двор­ней, ко­то­рая в бла­го­дар­ность за его бар­ские ми­ло­сти от­вра­ти­тель­но его убила и раз­гра­би­ла его дво­рец. Он был очень на­бо­жен и ни­ще­лю­бив, на­стро­ил много церк­вей в своей об­ла­сти, перед за­ут­ре­ней сам за­жи­гал свечи в храме, как за­бот­ли­вый цер­ков­ный ста­ро­ста, велел раз­во­зить по ули­цам пищу и питьё для боль­ных и нищих, оте­че­ски нежно любил свой город... хотел сде­лать из него дру­гой Киев, даже с осо­бым, вто­рым рус­ским мит­ро­по­ли­том, по­стро­ил в нём из­вест­ные Зо­ло­тые Во­ро­та. Со вре­ме­ни сво­е­го по­бе­га из Вы­ш­го­ро­да в 1155 г. в про­дол­же­ние почти 20-лет­не­го без­вы­езд­но­го си­де­ния в своей во­ло­сти устро­ил в ней такую ад­ми­ни­стра­цию, что тот­час по смер­ти его там на­сту­пи­ла пол­ная анар­хия: всюду про­ис­хо­ди­ли гра­бе­жи и убий­ства, из­би­ва­ли по­сад­ни­ков, ти­унов и дру­гих кня­же­ских чи­нов­ни­ков, и ле­то­пи­сец с при­скор­би­ем упре­ка­ет убийц и гра­би­те­лей, что они де­ла­ли свои дела на­прас­но, по­то­му что где закон, там и «обид», не­спра­вед­ли­во­стей много. Ни­ко­гда ещё на Руси ни одна кня­же­ская смерть не со­про­вож­да­лась та­ки­ми по­стыд­ны­ми яв­ле­ни­я­ми. Их ис­точ­ни­ка на­доб­но ис­кать в дур­ном окру­же­нии, какое со­здал себе князь своим про­из­во­лом, не­раз­бор­чи­во­стью к людям, пре­не­бре­же­ни­ем к обы­ча­ям и пре­да­ни­ям. В за­го­во­ре про­тив него участ­во­ва­ла даже его вто­рая жена, родом из кам­ской Бол­га­рии, мстив­шая ему за зло, какое при­чи­нил [князь] её ро­ди­не. Ле­то­пись глухо на­ме­ка­ет, как плохо сла­же­но было об­ще­ство, в ко­то­ром вра­щал­ся. «Не­на­ви­де­ли князя свои до­маш­ние,  — го­во­рит она,  — и была брань лютая в Ро­стов­ской и Суз­даль­ской земле».

Со­вре­мен­ни­ки го­то­вы были ви­деть в [князе] про­вод­ни­ка новых го­су­дар­ствен­ных стрем­ле­ний. В лице князя ве­ли­ко­росс впер­вые вы­сту­пал на ис­то­ри­че­скую сцену, и это вы­ступ­ле­ние нель­зя при­знать удач­ным».