Из за­пи­сок.

«Пер­вое время но­во­го цар­ство­ва­ния умы были за­ня­ты пе­чаль­ным ис­хо­дом во­сточ­ной войны. Им­пе­ра­тор пре­жде всех дру­гих рас­по­ря­же­ний по гро­мад­но­му на­след­ству дол­жен был за­пла­тить страш­ный долг, за­клю­чить по­стыд­ный мир, ка­ко­го не за­клю­ча­ли рус­ские го­су­да­ри после Прута…

При вос­ше­ствии им­пе­ра­то­ра на пре­стол внеш­ние дела были вовсе не в таком от­ча­ян­ном по­ло­же­нии, чтоб энер­ги­че­ско­му го­су­да­рю нель­зя было выйти из войны с со­хра­не­ни­ем до­сто­ин­ства и су­ще­ствен­ных выгод. Внут­ри не было из­не­мо­же­ния, край­ней нужды; новый го­су­дарь, ко­то­ро­го все хо­те­ли лю­бить как но­во­го, об­ра­тясь к этой любви и к пат­ри­о­тиз­му, не­пре­мен­но вы­звал бы гро­мад­ные силы; война была тяжка для со­юз­ни­ков, они жаж­да­ли её пре­кра­ще­ния, и ре­ши­тель­ный тон рус­ско­го го­су­да­ря, на­ме­ре­ние про­дол­жать войну до чест­но­го мира не­пре­мен­но за­ста­ви­ли бы их по­пя­тить­ся назад. Для от­ня­тия пред­ло­га к про­дол­же­нию войны нужно было усту­пить

Ев­ро­пе со­во­куп­ное право рас­по­ря­жать­ся ту­рец­ки­ми де­ла­ми, но не усту­пать ни­че­го более  — ни Ду­най­ско­го устья, ни чер­но­мор­ско­го флота.

Но для этого кроме ши­ро­ты взгля­да не­об­хо­ди­мы были сме­лость, спо­соб­ность к по­чи­ну дела, энер­гия. Их не­до­ста­ва­ло у но­во­го им­пе­ра­то­ра…  — и мир был за­ключён после па­де­ния Се­ва­сто­по­ля, тогда как Се­ва­сто­поль играл тут имен­но ту же роль, какую иг­ра­ла Москва в 1812 году: тут-то, после этой жерт­вы, и на­доб­но было объ­явить, что война не окан­чи­ва­ет­ся, а толь­ко на­чи­на­ет­ся, чтоб имен­но за­ста­вить со­юз­ни­ков её кон­чить».